Жанаозен, или просто – Узень, – город на 100 тысяч жителей на западе Казахстана, в Мангистауской области. Область считается самой дорогой и вредной для жизни в Казахстане, Жанаозен – самым дорогим и вредным для жизни в области.

Реалии

У местных есть глумливая поговорка – «Грешники из Жанаозена вместо ада возвращаются снова в Жанаозен». Дождь здесь бывает раз в год, снег – раз в несколько лет. Сухая земля не дает травы, деревьев в городе почти нет, а те, что есть, нужно поливать каждый день. Страшный ветер из степи бьет пылью в глаза. Летом – невыносимая жара, зимой даже при -3 – нечеловеческий холод, ветер пронизывает насквозь. Асфальт проложен только на центральных улицах, дорог, как правило, нет. Невысокие дома построены из желтого ракушечника.

Моим проводником по «городу мертвых» стала Маржан – беременная на третьем месяце казашка, мать четверых детей. Ее муж когда-то тоже десять лет отработал в «Узеньмунайгазе», помощником бурильщика, потом ушел: повреждена поясница, «они ж кувалды поднимают все время, каторжные совсем». Сейчас у них семейный бизнес – возят игрушки и детскую одежду из Турции, Арабских Эмиратов, Астаны и Китая. Уже третью ночь они собираются ночевать в магазине – охранять его от погромщиков. По идее, их симпатии в этом конфликте должны быть на стороне властей, то и дело заявляющих с телевизора, что наряды спецназа охраняют их город от мародеров.

– Вчера ночью слышу, в окно скребутся. «Тетка, дай воды, хлеба дай». Выглядываю в окошко – а это пацаны, которые с полицией воюют. Я говорю: заходите, поешьте как люди. Они: нет, времени нет, в окно давай. Мы им с мужем напихали быстренько всего. Они воду на лицо плещут – газ-то глаза ест. Потом стрельба у окон началась. Стреляли травматическими. То есть мы надеемся, что травматическими. Надеемся, ушли мальчики.

Маржан ходит со мной по городу, от улицы к улице, от квартиры к квартире. С собой берет детей. Старшая дочь, 13-летняя смешливая Баха, тащит мою сумку – у ребенка проверят в последнюю очередь. Меня одевают в местную куртку и сапоги, запрещают курить и поднимать глаза на омоновцев. «Чтоб не заметили, что твоя нация другая, – объясняет Маржан. – Русских здесь нет почти, русским есть, куда уехать».

«Когда я увидела Дубаи, я так плакала, что муж испугался, – говорит Маржан. – Они же только двадцать лет нефть добывают. Мы – сорок. На наши деньги отстроили Астану. А мне некуда отвезти детей, ни одного развлекательного центра, дома сидят».

«Мой отец 40 лет проработал на «Узеньмунайгазе», бурильщиком, – рассказывает Маржан. – Он умер недавно, от рака – у нас многие от рака умирают, под Мангистау лежит урановая руда, земля светится. Он перед смертью дал мне 100 тысяч тенге, сказал, передай бастующим, продуктов купить, денег на сотку кинуть. Может, говорит, они сломают эту ублюдочную систему, раз у нас духу не хватило».

Система

Мангистауская область – самая богатая нефтяная область Казахстана, но про людей, живущих здесь, этого не скажешь. Зарплаты на градообразующем «Узеньмунайгазе» – 140–250 тысяч тенге – действительно очень высоки для рядового казаха. Но, как правило, в семье в «Узеньмунайгазе» работает только один человек – чаще всего муж. Жена, если повезло найти работу, работает в бюджетной сфере, где зарплаты редко превышают 45 тысяч. В семьях много детей.

Жанаозен максимально удален от любых промышленных центров, и техника, одежда, продукты питания здесь самые дорогие в республике. Сильно развита коррупция. Устроить ребенка в садик – 80 тысяч тенге и 6 тысяч ежемесячно. В хороший класс в школу – 100 тысяч тенге. Подписать документы у чиновников – от 10 до 200 тысяч тенге, как повезет.

Бедность такая, что под строительство покупают обрезки из труб, использующиеся в скважинах. Трубы радиоактивные – Асхат нанимал дозиметристку, превышение нормы в 15 раз. Но трубы покупают – вбивают над полом вместо свай, кладут доски – получается так называемый «черный потолок», очень частое тут явление.

Настроения в Жанаозене подогревает бытовой национализм. Казахи вовсе не монолитная нация, как кажется нам. Казахи делятся на три жуза, каждый жуз – на сто родов. Адайцы, составляющие большинство в Мангистауской области и в Жанаозене, – младший род младшего жуза. Они последними из казахских провинций вошли в состав СССР – в 37-м году, и очень этим фактом гордятся, несмотря на то, что во времена СССР ровно из-за этого неблагонадежных адайцев с трудом брали в вузы и не поднимали на высокие государственные должности. В руководстве «Узеньмунайгаза», «КазМунайГаза» и области адайцев практически нет.

«Но в Астане – где офис «Разведка и добыча «Казмунайгаз» – тоже работают наши люди. Они отксерили жировки (расчет заработной платы) на нас, которые туда из Узеня по отчетности приходят, – рассказывает ремонтник подземного скважинного оборудования Даурен, 20 лет стажа. – И выясняется, что получаю я не 200 тысяч тенге, а 450 тысяч. Потому что применяется 1,8 – коэффициент за вредность и 1,9 – отраслевой. То есть на бумаге применяется, а по факту – нет».

16 мая нефтяники пишут заявление городскому акиму и прокурору с просьбой привести зарплату в соответствие с законодательством. 26 мая 4 тысячи нефтяников «Узеньмунайгаза» объявляют голодовку. «То есть мы не бастовали, – уточняет Даурен. – Но по технике безопасности голодающий не может работать на опасном производстве». Сначала голодали даже не в городе – у УОС-5, автобазы. 8 июня на автобазу пришел ОМОН и начал избивать людей. «И тогда мы облили себя бензином и достали зажигалки, – рассказывает Даурен. – И сказали: вы не смеете нас бить».

С автобазы нефтяников вывезли. «Медикер», которому все эти годы рабочие платили страховые выплаты, отказывается обслуживать избитых голодающих. Их детей по спискам, не вышедших на работу, высаживали из автобусов, следующих в летние лагеря. Тогда протестующие перемещаются на центральную площадь города. «Расстелили одеяла, сели. И сидели 7 месяцев. На смены разбились – кто ночь, кто день – и сидели».

(Мне очень сложно в это поверить: кажется, на жанаозенской улице невозможно провести и 20 минут подряд, но я расспрашиваю горожан, и каждый подтверждает – да, сидели, до ноября вообще с семьями, мы носили им воду и горячие баурсаки.)

Через два месяца после начала протеста бастующих осталось 1800. «Остальных запугали – у всех семьи, у всех кредиты. Сотрудники «Узеньмунайгаза» ходили по семьям, пугали жен, родителей. Мне секретарь Узенского народного суда сказала, что только за лето оформила 40 разводов – жены не хотели жить с мужьями, не могущими их обеспечить. Эти две тысячи вернулись на работу, и мы их не осуждаем. Два месяца их не было на местах, но их с радостью взяли обратно, потому что это была победа менеджеров. Меня уволили задним числом – за какой-то старый трехчасовой прогул».

Даурен и другие бастовавшие рассказывают, что не раз за эти семь месяцев к ним приходили «молодые» – жанаозенские парни. Особенно после того, как «Узеньмунайгаз» совместно с акиматом решили поставить прямо там, где разместились бастующие, продуктовую ярмарку. «Говорили: нам больно на вас смотреть, давайте покажем им силу. А мы им отвечали: это наша борьба, вы не нефтяники, идите домой».

Бунт

То, что произошло 16-го, местные называют «бунтом». «О том, что произойдет на площади, все знали за месяц».

Особенно всех возмутили юрты, в которых разместили угощение. Жанаозенцы рассказывают, что обычно юрты ставятся на другой стороне площади – на пустыре за сценой, но в этот раз аким города решил поставить их прямо там, где стояли митингующие.

15 декабря в 5 вечера стали привозить юрты, которые акимат арендовал у владельцев из окрестных аулов. Свидетели рассказывают, что многие из владельцев юрт, увидев, что бастующие продолжают находиться на площади, отказывались раскладывать юрты и попытались уехать, но их не выпускали гаишники. На площадь вышел аким и сказал, что поднимает арендную плату юрт с 70 тысяч тенге до 100 и лично гарантирует безопасность имущества. Жены нефтяников пошли к акиму. «Мы сказали, что не можем контролировать молодежь, – говорит. – Что молодежь взбесится, когда увидит такое. Он просто отмахнулся от нас».

16 числа в 11 утра на площади находилось более трех тысяч человек – нефтяники, их жены и дети, молодежь, зеваки. В 11 на площадь вошла колонна старшеклассников и студентов училищ с флажками и праздничными лозунгами – их в принудительном порядке собрали кураторы групп и учителя. В толпе раздались крики: «У вас праздник, а у нас горе, уходите!» Дети попытались разбежаться, но их удерживала полиция. На площадь в толпу заехала машина с продуктами для юрт – ее перевернули. На сцене с распоряжения акима громко включили музыку, чтобы заглушить крики и грохот. Тогда молодежь забралась на сцену и начала скидывать колонки. Полиция ушла с площади.

Как загорелось здание «Узеньмунайгаза», никто не видел. Но когда повалил дым, вокруг собралась толпа зевак. Когда полиция вышла из-за угла с оружием, никто и не подумал разбегаться.

15-летняя Айсулу, студентка 1-го курса нефтегазового техникума, рассказывает:

«Куратор нашей группы Асия Уразова накануне сказала, что нужно прийти к техникуму в 9 утра и одеться потеплее, а что будет – сюрприз. Утром говорит – вот флажки, мы идем на площадь. Мы говорим – а бастующие? Она говорит: там сейчас бастующих нету. Мы пришли – а бастующие там. Я знаю, что там мама стоит, хочу пройти. А меня милиция не пускает, они окружили нашу колонну. Я папе звоню: меня окружили, не могу уйти с площади, плачу. Он с работы пришел, меня освободил, нас вообще стали отпускать домой. Он меня вывел из толпы, сказал – иди домой, я сейчас приду. Я отошла немного – и ему пуля попала в ногу».

Таксист, который вез меня в Жанаозен, восхищенно описывал, что люди шли прямо на пули, не боясь. Потом я узнаю, что это была не смелость – просто никто из находящихся на площади не поверил, что полиция стреляет боевыми. «Думали, травматические. Только когда парню рядом со мной выстрелили в голову и пуля вошла глубоко и осталась там, я поняла, что нас убивают, – говорит забастовщица Шолпан. – На моих глазах застрелили женщину, которая наклонилась к упавшей дочери». Люди в задних рядах говорили, что приняли очереди за петарды.

Расстрел толпы продолжался около 10 минут. Отогнав людей от офиса «Узеньмунайгаза», полиция зашла в акимат, забрала акима и отошла обратно в ГОВД.

Начались погромы. Молодежь тщательно дожгла акимат, подожгла гостиницу, дом главы «Узеньмунайгаза» и начала громить магазины. Стартовали с двух мебельных, принадлежащих жене акима, затем пошли по остальным. Странно, но погром имел логику. Владельцы магазинов говорят, что, если выходили к толпе, толпа уходила. Дотла сжигали магазины тех, кто как-то связан с властью или «Узеньмунайгазом». Началось мародерство.

К 4 часам подошел ОМОН и, рассредоточившись от площади по городу, начал стрельбу.

«Я чуть не стала мародером, – рассказывает Акку. – Моя семья нищая совсем, и я, и муж давно без работы, дома людям красим, шьем немного, мясо едим только в гостях. А тут громят «Сулпак». А я знаю, что там утюг лежит и швейная машинка, и даже знаю, где. Я же зарабатывать смогу, если швейная машинка будет! Зашла, взяла. И тут вбегает ОМОН, все бросила, едва ушла. Но я видела, кто брал вещи. Нищие грабили, нищие».

Было разграблено два банка и несколько банкоматов. Таксисты, видевшие произошедшее, говорят, что, взломав банкоматы, молодежь выкидывала деньги в воздух.

Раненые и мертвые

Прокуратура подтвердила «смерть 11 человек в результате массовых беспорядков» и «свыше 70 раненых». Сейчас больница и морг охраняются в Жанаозене лучше, чем ГОВД.

Около 20 омоновцев в экипировке с щитами стоят в боевой стойке около проходной – нога впереди, щит прикрывает грудь. Толпятся три десятка женщин и несколько мужчин. Госпитальный комплекс оцеплен по периметру. Нет прохода ни к моргу, ни к больничным корпусам. Навещать раненых тоже не разрешается. Но можно передавать еду.

Люди делятся на две группы – те, кто пришел к живым, и те, кто пришел забрать мертвых. К живым не пускают, мертвых не отдают. Есть еще и третьи – самые несчастные, те, кто до сих пор не знает, где их сын, брат, отец. Они мечутся между больницей и ОВД, кричат через забор морга санитарам и убегают от появившегося ОМОНа.

Списки живых и мертвых в руках старшего омоновца, он с ними не расстается. При попытке заглянуть через плечо и хоть примерно посчитать количество фамилий списки убираются в карман – влезают не сразу, бумаг много.

– Мой старший сын искал младшего, а ему выстрелили в грудь, – шепотом начинает невысокая женщина. – А кто привел туда моего ребенка? Кто привел детей? Нельзя стрелять в людей, нельзя стрелять, нельзя!

– Заткнись, дебилка, она не местная, – быстро говорит ближайший омоновец по-казахски. – У тебя двое детей, а ты так много говоришь!

Женщина пугается, отходит. Остальные молчат.

– Как тебе не стыдно, ты! – обращается к омоновцу старая женщина. – Кто твои родители? Ты мусульманин? Чимкентский небось! Позорище!

Омоновец отворачивается – старикам грубо отвечать нельзя. Толпа начинает гудеть. Омоновец говорит что-то в рацию, и от больницы бежит еще одна группа с щитами.

Коркель одна из немногих, кому удалось в тот день попасть внутрь больницы. Сама Коркель живет в одном из аулов под Узенем, но в эти дни приехала к сестре. Муж сестры – нефтяник, и сестра ушла бастовать на площадь. А Коркель повела племянницу, учащуюся 3-й школы, на странный утренний сбор, куда надо «тепло одеваться». Вместе с колонной детей она пришла на площадь.

«Услышала первые выстрелы. Я говорю: не пойдем туда. А племянница – мама же там! Ну пошли вперед. Когда начали стрелять, раненых и убитых оттаскивали назад. К моим ногам положили 5 человек. Четверо были убиты, один еще жив. Тогда люди остановили проезжающий уазик и погрузили туда мертвых и живого, я села с ними и поехала в больницу.

В морге не было холодной воды – обмыть тела от крови. Я начала считать тела. Там была одна девушка 95-го года рождения, участница детской колонны. И еще 10-летний мальчик. Их трупы нам не показывали, не разрешали подходить, они лежали в дальнем углу. Еще в магазине «Сулпак» сгорели трое ребят, их теперь не могут опознать. Тела складывали одно на другое. В морг привезли 21 тело, но в 9 вечера Тамила, которая работает в морге, закрыла дверь на ключ и ушла домой, а тела продолжали подвозить. Тогда открыли соседнюю комнату, начали складывать туда, на пол, тело на тело. И до утра 17-го, до 9 часов, пока я не ушла домой, туда привезли еще 43 человека. Я просила лед, чтобы обложить тела, но мне сказали, что труп человека не портится три дня.

Теперь о раненых. В обеденное время в больнице было 340 человек раненых. Все с пулевыми, но пули разные – больше всего автоматных, но есть и пистолетные, и пулеметные. Врачей совсем не хватало – и мы помогали кровь обмывать, кто умел – уколы ставить. Я не умела. Я видела, как одному парню делали снимок – в нем были две пулеметные пули, в него стреляли с БТР. Врачи ему сказали – обратись в поликлинику. Помню, там тоже была девушка 95-го года, раненная в голову, но еще живая. До утра раненых стало 400, но 17 раненых уже отвезли в Актау. Грузили по 3–4 человека в одну машину «скорой», рассаживали их там.

К утру начали привозить из ГОВД – молодые ребята, ужасно избитые, двоих сразу положили в реанимацию. Санитары, которые их везли, сказали, что там были и мертвые, но им не разрешили забрать. Их так и не привезли потом, из ГОВД. Закопали?

Сестра шла в первых рядах. Она говорит, что можно уклоняться от пули. Из АК летит не прямо, а зигзагом, можно отклоняться. Ее дочь, с которой я шла, теперь не может спать. А я не могу выходить из дома».

Врачам и санитаркам запретили общаться с журналистами под угрозой увольнения. Но мне удалось поговорить с хирургом-реаниматологом. «В нашей больнице три операционных. Так вот, мы поставили туда еще обычные деревянные столы, и в каждой комнате шло по 4 операции одновременно. Мертвых везли сразу в морг, и я не знаю, сколько раненых в больнице, – я не отходила от стола. Но в первый день лично мне не удалось спасти 22 человека. Мы оперировали их, доставали пули, но они умирали. Сейчас людей, которых я не спасла, 23. Будет 24 – один в реанимации очень тяжелый, не выживет».

Многие очевидцы говорят, что часть раненых и мертвых родные забирали с площади сразу домой, поэтому реальное количество погибших установить сложно.

Во дворах то и дело натыкаемся на юрты – их ставят и на похороны тоже. Тела до сих пор не отдают – «проводят экспертизы», и три дня, в течение которых нужно похоронить адайца, уже истекли.

* Некоторые имена изменены.

Елена Костюченко,

«Новая газета»,

17.12.2011

(Продолжение следует)