На фоне нынешне­го     разгильдяйства и    безалаберности,

бесхозного отношения вспо­минаются мне иногда случаи далекого военного лихолетья.

Мне еще не исполни­лось семи, когда я – понятно, не по своей воле – очутился в казахском ауле Северо-Казахстанской области в нача­ле сентября 1941 года. Помню: мною руководило чувство не­осознанной обиды, растерян­ности и неприкаянности. Я по­нимал, вернее, чувствовал, что родителям моим плохо. Плохо было и мне. И все было непри­вычно, внове: убогий быт, ско­собоченные домишки, ветхие шошалы, сплетенные из тала, кизячный дым, стойкий запах перебродившего айрана. И люди, точно прибитые нуждой и войной с проклятым «Керма-ном» и людоедом «Китляром».

Как-то втемяшилось в мое детское сознание: главное лицо в ауле – председатель колхоза, суровый, строгий дядя Альмаганбет Курмангужин. И имя, и фамилию баскармы я поначалу и произносить не мог: с одной стороны, робел, с другой – мой язычок не был еще приспособлен к длинным казахским именам и гортан­ным казахским звукам. Ну, а онкель Аль-ма-ган-бет на не­мецкий лад звучало неесте­ственно. Позднее я называл его просто «баскармой», а еще позже – «Элеке».

Честно сказать, я его поба­ивался. Суровый, резкий, до­родный, он будто пронизывал людей строгим, острым взгля­дом, сидел верхом на лошади монументально, словно памят­ник самому себе, будто сказоч­ный батыр, с короткой камчой в руке, в сапогах, или воссе­дал, точно на троне, зимой в санях-кошевке, летом – на та­рантасе с плетеным коробом, занимая массивным телом всё пространство.   По-русски   он говорил с сильным казахским акцентом. И вообще был не­многословным.   Слова  он  не произносил,   а   ронял.   Человек Конкретного дела. Умел подчинять людей своей воле, пользовался    непререкаемым авторитетом, и никто в ауле ему не возражал.

Будучи мальчишкой, я, по­нятно, не могу судить о том, как он руководил колхозом. Одно очевидно: вожжи прав­ления держал крепко. Теперь понимаю: он был видным ор­ганизатором колхозного дви­жения и неизменно находился на добром счету и в районе, и в области. Друзей и товарищей среди руководства было у него немало.

Я дружил и дружу с его старшим сыном, видным ди­пломатом Салиман Курмангужиным. Мы ровесники. Играя со светлолицым, рослым, с юных лет склонным ко вся­кой новизне Салиман, я иногда заглядывал в дом баскармы. Он – так мне казалось – и дома, в семье, был строг, суров, требователен, и сына воспитывал с раннего детства в узде, в посильном труде и повиновении. Вообще, как я теперь понимаю, баскарма Альмаганбет Курмангужин был колоритной фигурой, сы­ном своего крутого времени, ответственным и требователь­ным кадром, цельной лично­стью.

Расскажу об одном слу­чае. В осеннюю страду нас, школьников, нередко даже из начальных классов, время от времени мобилизовали на колхозную работу. Однажды нас, восьми-девятилетних ша­лопаев, погнали на стан шелу­шить подсолнух. Мы уселись кругом, выбирали из кучи по­середке   шляпы   подсолнуха, разламывали их и старательно выбивали, вышелушивали се­мечки. Мои шустрые напарни­ки первым делом набили себе карманы, пазухи отборными семечками. Я тоже последовал их примеру, радуясь, что до­рвался до дарового лакомства. Ближе к концу работы неожи­данно подъехал верхом на гнедом жеребце баскарма, спешился, сел в круг, цепким, тяжелым взглядом ощупал всю босоно­гую ватагу. Мы как говорят казахи, сразу подобрали руки-ноги и затаили дыхание. Ба­скарма глухо распорядился: – Все карманы вывернуть, выпростать! Воровать нехоро­шо! А в награду за труд выдать каждому под две шляпы под­солнуха.

Я оглянулся. Мои тамыры нехотя начали чуть-чуть, по горсти, облегчать содер­жимое карманов. Я, ерзая от стыда, был готов провалиться сквозь землю. Под присталь­ным взглядом строгого ба­скармы я незаметно высыпал все из своих карманов и, как бы себя наказывая, выбрал из осевшей кучи две самые невзрачные, помятые, скуко­жившиеся по краям головки подсолнуха…

И поныне, 65 лет спустя, я чувствую на себе этот хму­рый, пронизывающий взгляд баскармы, зорко стоявшего на страже колхозного добра.

Повторюсь: мои впечатле­ние детские. Ими я пользовал­ся и своей прозе, когда писал о баскарме моего детства.

Такое было время. Соседка, которая с тока набрала в сапо­гах два килограмма пшеницы для своих голодных детей, была осуждена на пять лет. Нынеш­ние латифундисты, запросто проглатывающие целые элева­торы и сотни гектаров земли, обхохочатся, читая это.

А еще точно помню, что мой отец относился к баскар­ме с глубоким уважением. Знаю: в годы войны баскарма распоряжался давать нашей депортированной, репресси­рованной семье то пуд ячменя, то полпуда овса, то обрат из колхозной фермы, что было серьезным подспорьем в то го­лодное лихолетье.