Очень объемное казахское слово «даракылык,». По-русски одним словом это не передашь. Тут и хвастовство, и спесь, и чванство, и дурость, и пижон­ство – все вместе.

***

Шерхан Муртаза точнее всех определил наше время:

«?лы урлык, дayipi».

По-казахски это означа­ет «эпоха великого воровства». Или «эпоха большого хапка».

Абиш Кекильбаев якобы дал такое определение:

«Байконурский синдром».

Немного загадочно, завуа­лировано, но по сути верно.

***

Меня неизменно умиляют иностранцы, приезжающие в статусе наблюдателей на азиат­ские выборы. Они видят совсем не то, что на самом деле про­исходит. Вначале я думал, что они прикидываются дураками и видят только то, что им веле­но видеть. За это им ведь поло­жена немалая плата. Потом по­нял, что они к тому же наивны, как дети. И любому азиату (ка­заху, узбеку, киргизу) ничего не стоит околпачить, облапошить, задурить, обвести вокруг пальца любого, самого искушенного западного политика. Такая ментапьность. Мозги устроены со­вершенно по-разному. Поисти­не: Восток – дело тонкое.

***

Открываю газету: умер та­кой Сякойтович. Пол полосы га­зеты – поток соболезнований. Сплошной официоз – густая фальшь. Званий и регалий было у покойного два корджуна. Всю жизнь он лизал пятки властям. И власть воздала ему за усердие. Богатства он нахапал горы. Ни­какими взятками не брезговал. О том два десятка лет расска­зывали везде и всюду легенды. Но у него были могучие покро­вители. Теплое, прибыльное ме­сто пришлось, однако, покинуть. Слишком зарвался. И на скло­не лет, перекрасив редкие воло­сы в рыжий цвет, он стал играть роль борца с коррупцией. И вот финал. Ничего на тот свет не за­берешь. И богатство не спасает. Интересно, подумали ли о том, стоя у его гроба, его высокопо­ставленные идейные братаны по партии?..

***

Он историк. Написал не­сколько книг. Удивительный рас­сказчик. Участник Великой Отечественной войны. Живал в Гер­мании, бывал в Австрии. Спра­шиваю: «Какое самое сильное впечатление в Германии после войны?» Отвечает: «Стояли мы в немецкой деревне на кварти­ре одной фрау. Такого порядка, чистоты, опрятности, культуры быта я сроду не видел. Садимся обедать, на столе шесть разных ножей. У нас в ауле одним но­жом резали все подряд. А у нем­цев хлеб режут одним ножом, колбасу – другим, овощи – тре­тьим, мясо – четвертым, масло мажут пятым. И т.д. О галамат! И перепутывать не смей, иначе прослывешь диким. Я так и не смог объяснить, что казах. Ре­шили: монгол.

Ну, отправился в хлев. Какой хлев? Чистота и блеск! Все ав­томатизировано. Корова – кар­тинка. Вымя – во! Шесть наших аульных буренок не дают столь­ко молока, сколько одна немец­кая. Но больше всего меня по разили шесть разных полотенец в коровнике. Шесть! Представ­ляете? Вообще зачем полотен­це в коровнике? Стыдно было, но спросил.

Оказалось, одним поло­тенцем вытирают морду коро­вы, чтобы слюни не распускала. Другим, влажным, вымя перед дойкой, третьим вымя же насу­хо, четвертым вытирает руки до­ярка, пятым – морду теленка, шестым обтирают морду после поильни. Я остолбенел. А что ви­дел в Вене, мне аульному джи­гиту, и представить было невоз­можно! И я тогда впервые поду­мал: с кем воевали? Кого побе­дили?

***

После войны Польша, Че­хия, Словакия и Венгрия, по­лучив по решению стран-победителей часть герман­ских земель, срочно и сурово выслали со своей теперь тер­ритории немцев. Для миллио­нов это была страшная траге­дия. Главным образом для де­тей, женщин и стариков (ведь большинство мужчин погибло в гитлеровской армии или в пле­ну). Дмитрий Калюжный (ЛГ № 29/09) пишет: «Особенно же­стоко действовали поляки». И приводит такие цифры: «Если при переселении немцев из Су­дет и Румынии погибли сто ты­сяч переселенцев, то при пере­мещении из Польши около 300 тысяч. Напомним, из Чехосло­вакии были высланы около 3 миллионов человек, с земель, отошедших Польше, – около 4 миллионов».

***

«Прохвост твердой души!» выражение      Салтыкова-Щедрина. Сколько таких типов развелось у нас в Казахстане?

***

Должно быть, мое призна­ние многих удивит, однако, это так: все творчество Бориса Па­стернака мне чуждо. Если ска­жут, что это моя беда, свиде­тельствующая о моей эстети­ческой ущербности, я в бутыл­ку не полезу и ни с кем спорить не стану. Более того, соглашусь, что это именно так. Не дорос, значит. Недоступен мне его художественный уровень. Поэзия его меня не трогает, а проза и вовсе отвращает.

В Москве еще в 80-х годах повезло мне обрести изящно изданный том его прозы раз­ных лет под названием «Воз­душные пути». С предисловием академика Д.С.Лихачева. С ком­ментариями С.С. Гречишкина и А.В.Лаврова. Составлен одно­томник продуманно, со вкусом. В него вошли «Охранная грамо­та», «Детство Люверс», ряд рас­сказов, эссе «Генрих Клейст», «Поль-Мари Верлен», «Шопен», «Николай Бараташвили», «Заме­чание к переводам Шекспира».

Все это я читал не раз, че­рез силу, превозмогая себя. В разные годы. В разную погоду. При разном состоянии души.

Нет. Убейте меня. Оста­юсь равнодушным. О, а сколь­ко было шума вокруг «Доктора Живаго»! Как я ждал, когда Нурпеисов привезет желанный том из Парижа! Потом роман стал доступен. Его даже вклю­чили в школьную программу. И жена, преподаватель рус­ской литературы, прочитала его раза три. И столько же раз смотрела фильмы.